Уля




автор: Лапина-Балк Елена
Документальная повесть (отрывок)

          
На самом деле все её звали Шурой, Шурочкой. А я, как рассказывала мама, тогда не могла выговорить таких сложных «ш» и «р» и звала свою тётю просто — Уля. Потом, когда уже выговаривала, всё равно называла её Улей.
Наша Уля всегда была красавицей, как вспоминала о своей сестре моя мама и всё то время, как её помню я. Такая голубоглазая, с пышной копной золотых волос — и на лице ни одной морщинки, голос мягкий и очень молодой. А ещё она была чудной рассказчицей.
Я уже жила в Финляндии и в Петербург только наведывалась, но обязательно звонила Уле. Она подробно расспрашивала о моей нынешней жизни, а потом неожиданно начинала вспоминать...
И я попадала на её спектакль — по телефону: Уля в лицах рассказывала какую-нибудь историю из своей жизни. Я стала записывать эти рассказы. Вот так и получился небольшой дневник моих встреч с воспоминаниями Ули.



март 1991 г.


Из телефонного разговора:
— ...Говоришь, ещё холодно у вас там в Финляндии? Ну это разве холод...

Детское «прощай»


…Начало 1942 года, Ленинград весь оледенелый, мёртвый. Из родных остались в живых только мы с твоей мамой. Зина-то тогда была ещё маленькой, только семь исполнилось, и я на правах старшей сестры должна была всё решать за нас двоих. Измученные голодом, холодом и какой-то болью безысходности — умерли брат Толя, бабушка, наша мама, так и не было вызова от отца, который ещё до войны уехал в Магадан руководить строительством завода, — без раздумываний решила: поедем через Ладогу на Большую землю вместе с эвакуирующимся Педагогическим институтом, в котором я училась на третьем курсе. На сборы дали три дня.

В большой чемодан положили все тёплые вещи. Во внутренний карман пальто я спрятала все документы и мамины украшения. Чемодан мы поднять не могли, какое уж тут — нести до вокзала. С помощью ещё оставшихся в доме соседей взгромоздили его на санки. Пошли пешком на Финляндский вокзал. Я тащу санки с чемоданом, а Зина сзади еле идёт, заплетаясь в валенках большего размера, а рукавичками всё глаза трёт — плачет. Помню, рукавички ей бабушка связала на день рождения, красные... И тоже большие такие — на вырост, видно, вязала. Шли медленно — оттого и долго. С улицы Римского-Корсакова до Финляндского вокзала путь дальний. В очередной раз обернулась, а Зины нет... только сугробы серые и чёрные...

Вглядываюсь, а на одном сугробе два красных пятна. Подбегаю, смотрю, а это Зина сидит на корточках, сгорбившись.
Я ей говорю, а сама слёзы глотаю:
— Зиночка, ты что это, опоздаем же...
А Зиночка:
— Ножки идти не хотят, я-то очень хочу, а они не хотят...
— А кто у нас актрисой хочет быть? А актрисы должны быть выносливыми, терпеливыми... Пошли, Зиночка...
Она поднялась и пошла, медленно, но пошла.
Дошли до вокзала. Пока я бегала, выясняя, в каком вагоне нам ехать, чемодан у нас украли…
Да сама виновата, на ребёнка обессиленного оставила… Так мы и остались без всего.
…Доехали до станции Ладога, темно, холодно. Стали садиться в открытые грузовики. Военные помогали, дети ведь все были обессиленные, безразличные ко всему, укутанные во взрослые одежды…

Проинструктировали, мол, если что (а «что» — имелось в виду, если бомбёжка или лёд не выдержит), надо выпрыгивать из грузовика, потому и открытый грузовик-то, чтобы легче было спасаться.
…Ехали медленно…

Зина на холоде всё время засыпала, приходилось её будить. А тут крики, сквозь всю эту давящую немоту и темноту!
Машины замигали фарами, а наша скорость будто прибавила. Все за борт высунулись…
А там… по правую сторону — огромная рваная черная прорубь кричит детскими голосами… а мы продолжаем ехать, ведь если остановимся, то и мы под лёд уйдём… Смотрю, а там, в проруби… до сих пор, когда вспоминаю, разум мутнеет… в этой черной пасти — детская красная рукавичка… Я Зину к себе прижимаю и кричу — не помню уже, что и кричала…

Она ли отдала своё тепло, своё последнее, детское «прощай» или кто-то другой, не знаю... но у Зины осталась только одна рукавица.
Потом долгие годы ко мне приходил ужасный сон: черная пасть, заглатывающая кричащую красную рукавичку…


сентябрь 1994 г.

Из телефонного разговора:

—…Да всё бы ничего, но лекарства подорожали в аптеках, вот, говорят, надо есть чеснок и лук, а я же лук не могу есть, хоть и вернул нас этот лук к жизни… неужели не рассказывала?

Горькое счастье


Ну я же рассказывала тебе как-то про Дорогу жизни через Ладогу? Мы доехали до Большой Земли! Всем сразу же выдали похлёбку какую-то и по краюхе хлеба, она тогда казалась нам такой огромной. А дальше кто куда поехал. Мы же отправились к родственникам в Калининскую область. Добрались с грехом пополам до деревни Гончарка, так она тогда называлась. Посмотрела тётя Маня на нас, еле стоящих на ногах, голодных, не похожих на деревенских и буквально приказала срочно в баню вести. А потом, к нашему удивлению, в амбаре пустом закрыла. Через полчаса принесла немного каши теплой и опять на замок нас. Кашу одним глотком съели, а есть ещё больше захотелось! Стали в амбаре все углы осматривать — ничегошеньки! И вдруг — мешок с репчатым луком! Представляешь, сдирали кожуру и ели как яблоки! Плакали и смеялись от радости, что остались в живых. Я тогда Зине и говорю: «Знаешь, мы же с тобой счастливые и теперь всё у нас будет хорошо!» А Зина морщится, вздыхает и шепчет: «Горькое какое-то счастье…»


лето 1996 г.

Из телефонного разговора:
—…Спасибо, спасибо, чувствую себя… ну как может себя чувствовать пожилой человек… Знаешь, вот сплю очень тревожно, всё сны какие-то, сны… но я верю в сны…

Сон на двоих


Помню, это было летом сорок второго…
В Гончарке мы стали обживаться — приходить в себя. У тёти Мани было пятеро детей и хлеба для всех не хватало, а тут, на наше счастье, меня через сельсовет определили в соседнюю деревню Лбово учительницей младших классов, а Зину взяла к себе в семью Настя — молодая женщина, вдова, муж погиб в самом начале войны. У неё была двухлетняя девочка, так вот семилетняя Зина стала няней для маленькой Веры и помощницей Насти по дому. Там же Зина и жила. Лбово было за восемь километров от Гончарки — каждый день не находишься. Вот и поселили меня там у одной одинокой женщины. С Зиной виделась только на выходные — то я к ней приходила из Лбова, то она ко мне из Гончарки. Шли по лесу, так быстрее было. Предупреждали, что в лесу скрываются дезертиры, а мы всё равно через лес… скучали друг по дружке страшно!

В школе объявили каникулы, и мы решили, что Зина придёт ко мне и неделю у меня поживет. Смешная она была в детстве — всё танцевала или пела разными голосами, одно слово — артистка. Я её стала немного к школе готовить. Не прошло и недели, Зина заболела. Заболела дифтеритом — температура под сорок, задыхается…
Больница была в Поповке, в соседней деревне, ехать до неё семь километров. Зина в бреду, везти нужно на телеге. Обежала несколько домов, везти некому, говорят: «Поезжай сама, Шура, Зину поможем перенести. И телегу мы тебе запряжем». А я, городская, с лошадью-то справляться не умею. Об этом только на секунду задумалась, а как взглянула на Зиночку, в жару и без памяти лежащую, взялась за вожжи. Поехали…

Мне сказали, что дорога сама приведет в Поповку... Но начало темнеть — и лошадь вдруг остановилась перед ручьем. Соскочила я с телеги, смотрю в ручей — совсем не глубокий… и другой берег так близко, а там огоньки горящих окон чуть ли не кричат: «Скорее, скорее…» Думаю — переедем, ерунда. На середине ручья лошадь распряглась. Зина, укутанная, на телеге без сознания лежит, я реву от бессилия. Выпрыгнула я из телеги и бегом в деревню за помощью. Скоро Зину доставили в больничный барак, там ещё семеро детишек — тоже с дифтерией. Доктор сказал, чтобы завтра не приезжала, ни к чему это, я же учительница, должна понимать, заразная болезнь-то... Той же дорогой я и уехала.
Следующий день места себе не находила — как там Зиночка? А ночью она мне приснилась. Стоит на каком-то зелёном-зелёном берегу, руки ко мне тянет и кричит кому-то: «Нет, я не могу с вами, я с Шурой, с Шурочкой хочу…»
Проснулась я в холодном поту, еле утра дождалась — и пешком прямиком в Поповку! Врач как-то странно посмотрел на меня и говорит: «В рубашке, ей-богу, в рубашке сестричка твоя родилась! Будет жить!» А я бабушку нашу сразу вспомнила: она, умирая, плачущей над ней Зиночке сказала: «Я за тебя, деточка, и на небесах буду молиться…»
Вошла я в барак, а там только Зина… Оказывается, другие дети вчера и прошлой ночью умерли…
Зиночка пыталась улыбнуться, радовалась, что я пришла. Хрипло, но начала говорить:
— Шурочка, а знаешь, я во сне всех наших видела — бабушку, Толю и маму, они меня звали, говорили, что у них там хорошо, а я… я сказала, что с тобой хочу быть, вот и не пошла к ним… Ведь тебе было бы без меня скучно, правда? А от папы вызов пришёл?
Вот так мы с Зиной увидели один сон.

Зина поправилась быстро. Осенью она начала учиться, но только приезжала в школу ко мне два раза в неделю.
От отца пришёл вызов на Колыму только весной сорок третьего…


Продолжение следует...

Послесловие


Уля умерла в 2005 году в психиатрической больнице на Пряжке. Петербуржцам не надо говорить, что это за больница, — все знают, что это «ужасный сумасшедший дом». После смерти мужа, моего дяди, она жила одна, а мы, родные и родственники, её просто навещали. Однажды ночью она открыла окно, стала кричать и выбрасывать свои вещи с пятого этажа. Соседи вызвали «скорую», и её увезли. Моей двоюродной сестре, её дочери, сообщили об этом только на следующий день. В палату к Уле сестру пустили только через неделю. Улю обрили, и её трудно было узнать, лицо — одни огромные голубые глаза. Она, похоже, никого не узнавала. Всё время прощалась и говорила, что ей некогда и она ждёт телефонного звонка. Она сворачивала из полотенца подобие телефонной трубки, накрывалась простынёй и начинала говорить. Говорила она всегда с двумя одними и теми же воображаемыми мужчинами.
— Да, это я. Владимир Владимирович, я очень рада вас слышать, — она приоткрывала простынь, подносила палец к губам:
— Тссс, это Путин! — вновь закрывалась и продолжала: — Я чувствую себя неплохо, да. А вам спасибо за пенсию, да, получила, и блокадную надбавку, да. Хватит, теперь хватит… нет, больше ничего не надо… хотя… очень нужны красные варежки, а то у Зины одна куда-то пропала. Завтра? Конечно! Я? Свободна! Звоните, буду ждать! — Потом, опять освободившись от простыни: — Я занята, не беспокойте меня…
— Коленька, это вы? Коленька Басков… Ну конечно, слушала ваш концерт от начала до конца! Коленька, вы чудо! Да, пожалуйста, если не трудно, из «Мама Лючия»…
Потом она аплодировала до вечера…

Уля так никого из родных и не вспомнила, умерла она через 8 месяцев.




© Автор: Лапина-Балк Елена

Комментарии, отзывы, ответы


Добавить Саша № (Сан-Франциско)


А продолжение к "Уле" -  есть? Очень интересно. Как говорил кто-то из великих по-поводу сюжета - "там, где кажется очень совпадает с настоящей жизнью - это вымысел, в вот там, где кажется автор выдумал невероятное - это и есть жизнь".





Отвечает: Лапина-Балк Елена
Спасибо, Александр за тёплые слова.
Да, продолжение есть, просто формат альманаха не позволяет печатать объемные произведения.

М.б. в следующих выпусках опубликую главы:

ХОТИМ НА КОЛЫМУ
ДОЛГАЯ ДОРОГА
ПОРТ НАХОДКА
СТРАСТИ ПО-ЯПОНСКИ
ПОСЁЛОК СЕМЧАН
ИБРАГИМ – БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК
МОЙ ЛЮБИМЫЙ – ЛЁТЧИК
И т.д.





Анастасия Азурная (филолог). Греция

  Много, очень много сказано, написано, спето, выстрадано, выплакано о войне, о Второй мировой войне, о Великой Отечественной войне для всех нас.
Меня до самой глубины души поразил и пронзил рассказ Елены Лапиной-Балк "Уля", особенно часть "Детское прощай". Написано лаконично и очень сдержано по форме, но только одно "... черная пасть, заглатывающая кричащую красную рукавичку...". Сколько боли, ужаса и в то же время неугасающей надежды выражено в этой фразе и в этом небольшом но столь емком по содержанию произведении!
На 10-ом году XXI столетия все это порой кажется каким-то сном, виртуальной действительностью. Такие прекрасные художественные произведения-воспоминания как "Уля" (Альманах 2010) и "Лицо голода" (Альманах 2009) Елены Лапиной исключительны не только со стороны сочности языка и глубины мысли художественной прозы в целом, но и поражают своей исторической достоверностью.
И, возможно, самое главное являются произведениями, носящим воспитательный характер! Отчетлива слышна поступь нового поколения, для которого война переходит в состояние "мифа" прадедушек и прабабушек.
"Уля", "Лицо голода" никогда не дадут реальности превратиться в миф.
Желаю Елене Лапиной дальнейших творческих успехов и побольше новых и новых произведений этого жанра!




Отвечает: Лапина-Балк Елена
Рассказ "Уля" имеет продолжение...
Скоро весь "Блокадный цикл" выйдет отдельным изданием.
Хочется надеяться, что это будет интересно читателю.





Нина М. (США)


Леночка, ваш рассказ душу мне перевернул. Какая вы умница не только потому как пишите, но и о чем пишите. Нина



Отвечает: Лапина-Балк Елена

Ниночка, спасибо за понимание.
Нашему поколению интересна судьба и прошлое наших близких.
А будет ли такой же интерес у наших детей, зависит, согласитесь, от нас!





Елена Андрейченко
Сообщаю приятную новость!

В Афинском университете в курсе Теория и практика перевода апробированы Ваши работы «Уля» и стихотворные произведения из сборника «Над пропастью снов... шепот шелка». Самыми популярными оказались стихотворения из цикла «Мои города», а переводы «Ули» превзошли все ожидания своей яркостью и одновременно пониманием, передающим всю трагедию блокадного Ленинграда. В следующем академическом году, я как читающая этот курс лекций помещу лучшие из переводов студентов на греческий язык на сайт Афинского университета. Желаю дальнейших творческих успехов и побед!

Отвечает: Лапина-Балк Елена
Буду рада встретиться в университете с Вами и Вашими студентами в Афинах.
Спасибо Вам!






© 2010«pod-nebom-edinym».
Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице, а так же непременно ссылаясь на источник pod-nebom-edinym.ru